В его груди — не сердце, а частица, Что помнит первый взрыв и первый свет. И в этой памяти, как в белой птице, Живёт ещё не совершённый вред. И в час, когда все спутники замолкли, И галактики вступили в свой экстаз, Он вносит поправку в самоё бесконечность, Чтоб завтра не настало б в этот раз. Он — сингулярность в человечьем виде, Финал и начало всех путей. И в мире, израсходовавшем виды, Он — последний из потерянных царей.